+ По благословению Предстоятеля РПЦЗ
митрополита Нью-Йоркского
и Восточно-Американского Лавра
 
Навигация:

Новости:

1 марта 2017

Восстановить первый памятник героям Второй Отечественной войны
 
13 февраля 2017

Программа «круглого стола» по истории: «Политическое настоящее и будущее России в проектах и реалиях Великой Российской революции. 1917-1922 гг.».
 
7 февраля 2017

ПРИГЛАШЕНИЕ. 11 февраля помянут офицеров и адмиралов Русского Императорского Флота, погибших в Первую мировую и Революционной смуте
 
9 января 2017

Октябрь 1917 года: уроки для сегодняшнего дня
Владимир Путин огласил текст своего Послания  Федеральному собранию. Несколько тезисов президент посвятил непростой истории России.
 


Объявления:

4 мая 2017

Крестный ход в Мемориальном парке на «Соколе» (Приглашение)
5 мая в 10.00 пройдет Крестный ход в Мемориальном парке на «Соколе», разбитом на территории Братского кладбища героев Первой мировой войны.

 
18 апреля 2016

Научный семинар «Взаимодействие институтов гражданского общества и государства в решении проблем национальной безопасности, обеспечении общественного согласия и
 
14 апреля 2016

Вечер, посвящённый 135-летию со дня рождения Бориса Константиновича Зайцева, в Доме-музее Марины Цветаевой
 
2 ноября 2015

Акция памяти юнкеров и «Бессмертный полк братского кладбища героев Первой мировой войны»
 


Воспоминания

<< Вернуться к списку

Б.Н. Литвинов. Белый Туркестан (продолжение 17)

Продолжение 16


48. Бами. Кара-Кала – Ходжам-Кала и Тумановское

Значение Бами, Кара-Кала и Ходжам-Кала определялось не только тем, что эти крупные пункты являются хозяевами значительного продовольственного горного района с целой группой русских и иных поселков и связью с Персией, но и тем, что через них пролегали прекрасные старые колесные дороги к Каспийскому морю  на г. Чикишляр – старый Скобелевский путь.
Бами, в случае удержания его большевиками, мог бы быть заменен поселком Бендессенским, он же Тумановское, но остальные пункты вместе с этим Тумановским должны были быть, во что бы то ни стало, удержаны нами. В такой же мере этот район и эти пункты были нужны и красным. И, кроме того, им существенно нужно было войти в связь и со всеми отмеченными большевистствующими поселками – Тумановское, Александровский, Анненковский, Никольский, Михайловский, Скобелевский и т.д.
В бою под Коджем красные понесли особенно тяжелые потери в пехоте, артиллерии (взята целая 4-орудийная поршневая батарея) и транспорте (верблюды). Их конница была потрепана значительно меньше. Поэтому они бросили ее в спасительный горно-поселочный район, чтобы хотя бы там удержать свое положение и добиться успеха на Чикишлярских путях.
Красным надо было выиграть время еще и потому, что в эти недели сентября ликвидировался ими Оренбургский фронт Беловской армии, чего я до 17 сентября не знал.
Мой слишком 100-верстный фронт держался, как на оси, на Кодже. С разгромом красных у этой станции я был прямо заинтересован в Бамийском узле, но пока не больше. Поэтому, принимая ранее сказанную обстановку, я и вел упорное, медленное наступление в район Бами, подойдя к нему почти вплотную. К сожалению, путь между Коджем и Бами нами был разрушен так основательно, что возобновлять его для прохода бронепоездов, моего преимущества перед красными, было затруднительно. Ибо нужно было чинить путь под огнем тяжелой артиллерии красных (вероятно, 5-дюймовых гаубиц и 42-линейных пушек). Бои вокруг Бами продолжались с 4 по 9 сентября и сопровождались серьезным артиллерийским поединком, где пыль и дым от разрывов стоял сплошной стеной над железнодорожным полотном.
На взятии Бами я не настаивал, ибо центр тяжести переносился на мой центр (Ходжам-кала) и правый фланг (Кара-кала). И с этого числа стали развиваться упорные бои на фронте Тумановское – Ходжам-кала – Кара-кала.
Я не буду описывать каждое из этих столкновений. Скажу лишь, что… я к 20 сентября с полной ясностью установил факт, что красные совершили к этому времени перегруппировку своей конницы и готовятся выиграть мой правый фланг у Кара-кала.
До 20 сентября бои по всему этому фронту текли с переменным успехом. Мы - то немного уступали, то возвращали утраченное (Тумановское). Бои у Бами становились лишь примочкой. Центр тяжести переходил к Кара-кала, городку на р. Сумбар близ персидской границы. Туда я и сосредоточил возможно большее количество конницы, как своей, так и туркменской, и поддержал ее кизил-арватцами и артиллерией.
В результате в непрерывных боях 23-25 сентября красные были разбиты и отхлынули назад в Нухурский район.
Кара-калинские бои и маневренные бои района Ходжам-кала и Тумановского поглотили все силы и внимание красных и обеспечили мне одну-две недели покоя. Но передо мной становился на очереди тяжелый вопрос о судьбе Кизил-Арвата, нашей и «рабочей» технической столицы. Его или нужно было оборонять, во что бы то ни стало, или подготовлять новый Кизил-Арват путем эвакуации его колоссальных мастерских.
Таким образом, Бахарден, Кодж и Кара-кала стали новым летоисчислением для Закаспия и красных. Красные ждали своего конца, мы же ждали, когда командование Добрармии пришлет нам хоть одну хорошую дивизию для развития успеха.
Целый сентябрь месяц я ждал помощи от Добрармии. Три раза мы нанесли поражение красным, причем однажды почти совершенно истребили их. В такой срок решались целые кампании. За 12 дней я из Владикавказа успел к бою под Тедженом. А генерал Деникин все не мог решить вопроса посылки мне средств для завершения удара. Я должен был ждать этого решения и отбивать от врага единственный по значению в стране город (Кизил-Арват), потеря которого грозила неисчислимыми и политическими, и военными последствиями.
Что доносил по этому поводу генерал Лазарев, мне не было известно. Но в разговоре со мной он всегда упоминал о возможном скором прибытии укомплектований и средств. А пока мы оба испытывали новые бронепоезда и бронеавтомобили, изготовляемые его инициативой в том же Кизил-Арвате.

49. Кизил-Арват

Вокруг этого города велась жестокая борьба. И мысль о его эвакуации была очередной. Но как эвакуировать целые кварталы техники; молоты в 1400 и 2000 пудов? Наконец, самый процесс эвакуации есть уже поражение. За что же отдавал свою жизнь доблестный Кизил-Арватский машинист Ляхов на нашем бронепоезде в Коджинском бою?
И тем не менее, Лазарев и я его эвакуировали за весь сентябрь месяц. Его мастерские мы постепенно переносили в Джебен, большую водную станцию под серединой горного хребта Большой Балхан, и в самый Красноводск. Многие семьи рабочих и мастеровых всех рангов оставили свои красивые домики и переселились в неприглядный Красноводск.
Но я лично не верил в сдачу Кизил-Арвата большевикам. Почему его защита мною была более чем искренняя.
Однако, несмотря на наши положительные успехи здесь, общая обстановка вне нас резко ухудшалась.
15 сентября я получил от нашего агента из Буджнурда в Персии, полковника Чаплыгина рапорт (№ 2030), в котором он, донося о борьбе большевиков с афганцами в районе крепости Кушки, советует наступать как можно скорее, ибо из Ташкента скоро должны придти к ним против меня крупные поддержки с Оренбургского фронта…
Около 20 сентября красные получили подкрепление в составе 1-го Коммунистического ударного пехотного полка не Туркестанского происхождения, силою в 1000-1200 штыков и тотчас же пустили его на мой правый фланг в горы. После 20 сентября они стали систематически получать усиление пехотой, конницей и артиллерией.
26 сентября я, никогда не занимавший начальство запросами, должен был послать генералу Лазареву мой рапорт № 0642, прилагаемый здесь, с запросом об участи Кизил-Арвата – давать ли за него решающий бой последними средствами. Ибо «Аннибал подошел к воротам».
Этот рапорт я писал непосредственно после разбития мною красных под Кара-кала, когда наше положение можно было считать весьма выгодным. Но мне нужно было знать, что хочет Главное командование, дабы знать, надо ли рисковать всем или отойти, раз предвидится скорая и сильная помощь.
Я получил ответ на этот рапорт только лишь 2 октября после полудня – типичное явление в нашей российской оперативной канцелярии: писать боевые директивы на несколько дней позднее самого боя.
У меня, таким образом, было целых 6 дней ожидания, в течение коих протекли главнейшие события, разрешенные мною так, как я их понимал. Они состояли в следующем.
Главная группа войск Закаспия стояла по железной дороге, под прежним названием Передового отряда (туркмены и армяне плохо дрались, а ими пополняли почти всю Закаспийскую стрелковую бригаду Фоменко. Я их почетно держал при себе и лучших из них выделили в полк полковника Самарина, прибавив русского элемента и выделив ему особую задачу. У Самарина в полку было до 1000 человек, что считалось отлично).
Передовой отряд я вручил полковнику Клосовскому, по старшинству, ибо Хромых был ранен, а Евтушевский болен. Клосовский был вполне благородный офицер и начальник, но он не имел ни солдатского прямого напора Германа, ни львиного сердца Хромых, ни порыва и боевого глаза Евтушевского. Седло конника ему было важнее боя. Но я не мог обходить его более младшими туркестанцами (Фоменко, Самарин) и ради спокойствия в офицерской среде конных частей. Сам же я уже не мог быть в передовом отряде, ибо фронт протянулся более чем на 100 верст, и каждая его точка была важной.
Поэтому я и мой штаб были у вокзала в Кизил-Арвате на виадуке над всеми путями станции. Вид с него был отличный.
К концу боя 25 сентября у Кара-кала передовой отряд постепенно стал отходить от Бами на Коджу по мере того, как прибывали свежие красные полки с ликвидированного Оренбургского фронта (Дутова и Белова) и выигрывали правый его фланг в горах Копет-дага. Это отвечало и общей картине занятого мною фронта: Кодж – Ходжам-кала – Кара-кала.
Но Кодж очищать не следовало.
Однако Клосовский его 27 сентября очистил, отойдя на 2 версты, ссылаясь на то, что тактически эта новая позиция за Коджем гораздо важнее для обороны и т.д. Его поддержал бывший тут же Хромых. Этим я был недоволен: и в принципе (отход на «заготовленные позиции» мне был противен), и практически: это была ошибка. Но я согласился, покрыв это post factum своим именем.
Большие события на войне всегда вытекают из маленьких.
Всем было известно, что красные в подавляющих силах накапливаются в горах против нашего правого фланга с целью прорвать меня между Кизил-Арватом и Ходжа-кала. Это было бы вполне возможно, если бы горы были с водой. Но ее не было. Это знал я, а красные не знали. Вода была только по Ходжа-калинскому шоссе: колодцы и пруды (по местному хаузы) у Пырнаура и Камышлы. Поэтому я был очень доволен, что красные массами накапливаются в этих горах, ибо, держа за собой эти два водных пункта, я устраиваю им могилу в буквальном понятии.
Для этого Клосовскому надо было стоять на своем месте, не давая красным дебушировать из Коджа, и следя за своим правым флангом. А Пырнаур и Камышлы я занял особым отрядом Харитонова. До Харитонова в случае сношений я мог добраться сам в какой-нибудь час и еще менее. Я дал ему 2 роты закаспийских стрелков, полроты кизил-арватцев, несколько пулеметов и сотню туркмен, что было вполне точно, чтобы крепко заткнуть 2 узких горных дефиле на 1-2 суток, а там приду и я.
Но у Клосовского вдруг пошли сразу донесения об обходе его правофланговых выступных рот в горах красными, выигрывающими наши фланги. Так шло два дня, и наши «горные» роты принуждены были отходить назад, оголяя правый фланг отряда. И этот отход продолжался до тех пор, пока не вмешался лично я и не установил, что наша одна рота принимала за противника свою же такую же «горную» соседку.
Война в горах, конечно, вещь тонкая. Но от этих бойцов можно было требовать эту тонкость; на ней был основан весь успех. И этот случай меня огорчил тем, что ошибка исходила не сверху, что легко поправимо, а снизу. В результате же Клосовский отошел зря на 2-3 версты. Это не имело большого значения, но все же давало красным больше простора.
Второе маленькое событие, сыгравшее, в конце концов, решающую роль, была гадость, сделанная полковником Харитоновым. Он не занял этих пунктов с водой, а остановился на 5-ой, а потом на 3-ей версте от Кизил-Арвата. Доносил же мне, как бы с Пырнаура и Камышлы. Или, может быть, он сначала их и занял, а затем удрал с них по каким-то причинам. Главное же его преступление было в том, что он мне лгал в донесениях, называя место отправления Пырнаур и Камышлы и вводя меня этим в тяжелое заблуждение. Последствия этой его лжи могли быть: или полное окружение красными и меня, и Клосовского в Кизил-Арвате, или сбрасывание нас от железной дороги в безводную степь. Я не думаю, чтобы это было сделано с целью уничтожения белого дела в крае; но как акт отмщения со стороны такого ограниченного человека – допустить можно.
Таким образом, мой план был – завлечь главные силы красных в безводные горы и не выпускать их оттуда, пока они сами не погибнут. Поэтому я не боялся их накопления на правом фланге, лишь бы не было их прорыва на Пырнаур и Камышлы.
Против же возможной случайности я поставил полковника Самарина с 1-ым Закаспийским стрелковым полком уступок направо назад в 6 верстах за дачей Кочаровского. Бронепоезда стерегли железную дорогу от Клосовского до Дженахира.
Таким способом я рассчитывал удержать Кизил-Арват даже тогда, когда бой будет происходить в непосредственной его близости и не рискуя ни расстройством войск, ни технической богатейшей их части, что стояло, как главная цель, в директиве мне № 0379 от 2 октября.
26 сентября ко мне пришел Председатель военно-полевого суда полковник 16-го Туркестанского стрелкового полка Грязнов и доложил к утверждению приговор о повешении одного туркмена. Я долго не хотел его утверждать, как принципиальный противник таких мер. Я не хотел вводить в край отрыжки с «того берега», вешая на телеграфных столбах и пр. Но на меня уже косились некоторые руководители за то, что я отдал приказ по прифронтовому генерал-губернаторству о выдаче пайка населению, не исключая и семейств большевиков по принципу, что семьи не ответственны за преступления их глав. Поэтому я, скрепя сердце, утвердил, наконец, этот приговор. И приговоренного повесили в развалинах крепости. Это было первое из двух повешений, какие я утвердил, о чем весьма сожалею. И оба эти повешения предсказывали боевую неудачу.
Бой на широком фронте потек с 26 сентября нормально. Клосовский отлично отбивал атаки. Красные накапливались в безводных горах в надежде выйти на Скобелевские ворота, Пырнаур и Камышлы. Но мы им не давали. Так прошло 27, 28 и 29 сентября.
Для проверки положения на Скобелевских воротах, в Пырнауре и Камышлы я проехал туда сам. Там стоял Туркменский полк Ляля-хана Иомудского (сын полковника Иомудского). В Скобелевских воротах тоже было крепко. Харитонов был там же и полон надежд. Но 30 сентября красные нажали в этих направлениях сильнее, и Харитонов просил помощи. Я дал ему 1 эскадрон Ляля-хана Иомудского из Камышлы, который 1 октября и стал у Пырнаура. Но положение осложнялось. Харитонов просил еще, утверждая, что он с трудом сдерживает красных. Тогда 2-го утром я послал ему весь Дагестанский дивизион Тутшева. На всякий же случай я оттянул из передовой группы Клосовского часть Туркестанских стрелков и артиллерии в Кизил-Арват. Но и красные получили усиление на 1 пехотный Казанский полк, 600-800 человек конницы и 4-6 орудий, и все это бросили в горы на Пырнаур, а особая его колонна в 1½ батальона,  эскадронов при горной артиллерии, направилась на Камышлы.
Положение к 3 октября было серьезное, но твердое. Красные хотели меня рвать (Камышлы, Пырнаур) и сбросить в степь. Я хотел их уморить от жажды в безводных горах около этих пунктов.
День 3 октября был решающий. Я не сомневался в успехе. Я с раннего утра стоял на виадуке, куда мне провели из штаба телефон.
С 6 часов утра на фронте в Пердовом отряде (Клосовский) разразился серьезный артиллерийский бой. На Ходжа-калинском шоссе – слабый бой.
В 8½ часов утра Харитонов донес, что красные силой около 2 батальонов пехоты и 7 эскадронов конницы наступают из Скобелевского ущелья. Но я продолжал бой в прежних рамках.
В 9 часов 5 минут утра ротмистр Тутшев донес мне, что на 9-ую и 5-ую версты тракта ведется сильное наступление красных пехотой, артиллерией и конницей в больших силах. И в то же время я получил донесение, что несколько рот красной пехоты прорвалось через 7-ую версту тракта к западу от него и наступают на дачу Кочаровского, а конница красных прорвалась в ущелье дачи Кочаровского и стала выливаться на плоскость западнее и в обход Кизил-Арвата.
Для меня стало ясно, что красные прорвались к воде и что меня обманул в своих донесениях полковник Харитонов. Я приказал его отыскать. Его нашли в 2½-3 верстах на тракте от Кизил-Арвата. Оказалось, он за ночь перед рассветом ушел с указанных ему пунктов и подошел почти к самому Кизил-Арвату, бросив там и Тутушева, и туркмен, и продолжая доносить мне, как бы из Камышлы и Пырнаура.
Пока я разбирался в этом, меня самого красные стали крыть ружейным и пулеметным огнем в Кизил-Арвате. Их цепи подошли к краю гор над самым городом.
Разбираться и проявлять горячность по отношению преступников было неуместно. Но признать неудавшимся весь мой план было необходимо.
Однако положение всего фронта становилось критическим. Клосовский мог погибнуть. Приказать ему немедленно уходить – он мог занервничать, и тогда все пропало.
Поэтому я приказал ему отойти на 6-ую версту, испортив железнодорожный путь перед собой.
Против же красных, наступавших на Кизил-Арват с гор с юга, я выдвинул из Кизил-Арвата все, что у меня было. И здесь управление боем принял на себя.
У меня оставалась сильная группа стрелков Самарина, поставленная как раз на такой случай. Я ее и выпустил во фланг всем красным, отхватывавшим меня с тыла и справа.
Но драться до конца в горном и степном районе на фронте в 15-18 верст при наличии господ Харитоновых и противника, захватившего воду, я не счел возможным.
А потому отдал приказание Клосовскому отходить на Кизил-Арват, Харитонову и Фоменко (Кизил-Арватская группа) – держаться, во что бы то ни стало, Самарину – продолжать атаку во фланг красным. Водный бассейн (фильтр) Кизил-Арвата – держать во что бы то ни стало. Броневикам циркулировать по полотну железной дороги, выметая прорвавшегося противника.В 12 часов дня первая группа Передового отряда Клосовского появилась в Кизил-Арвате, значит Клосовский выходил из тяжелого положения. Поэтому я передал защиту собственно Кизил-Арвата ему, а сам со штабом отошел на ст. Дженахир в 11 верстах западнее Кизил-Арвата.
В 15 часов весь передовой отряд Клосовского благополучно прибыл в район Кизил-Арвата, и бой восстановился. Нашедшийся, наконец, Харитонов, отошел к фильтру. Тутушеву и туркменам я приказал медленно отходить на высоту дачи Кочаровского горами и вправо от нее, не бросая связи с группой в Ходжам-кала. Броневики прочно держали железнодорожный район, став в 1 ½версты западнее Кизил-Арвата. Медленный с боем отход значительной линии фронта совершался в образцовом порядке, и большевики не смели преследовать. Самарину я приказал остановиться на высоте дачи Кочаровского, куда стала накапливаться главная масса противника с артиллерией (8 орудий). Здесь я высоко оценил моральные и боевые качества полковника Самарина, скромно, но твердо и мудро проведшего весьма сложную задачу, выпавшую на его долю.

50-51

 К 5 часам вечера большой бой кончился. Мы теряли великолепный Кизил-Арват, но его не получали и большевики. Ибо, отойдя от него всего на 4-5 верст, мы имели его все время под действительным артиллерийским контролем со сконцентрированных там бронепоездов.
Фильтр и железнодорожная станция были еще в наших руках. И большевики боялись входить в город. Они были только на окружающих его горах. Я мог держать в своих руках Кизил-Арват, но зачем? Только для реляций. А между тем, ни его почти эвакуированными материалами, ни фильтром, я пользоваться уже не мог. Своим же присутствием там я причинял бы неисчисляемые неприятности семьям оставшихся наших друзей-рабочих, большинство коих боролись с нами против них.
И я приказал окончательно очистить город.
Когда последние наши группы уходили по опустевшим и мирным его улицам, из зданий вокзала раздался ряд выстрелов со стороны местных большевиков, наличия коих я не предполагал. Покровительственное отношение к семьям большевиков, коих я кормил и более, нежели гуманное, отношение мое вообще к вопросу деления русских на белых и красных, подверглось, таким образом, большому испытанию.
Чтобы определить пределы моего терпения в этом весьма важном вопросе, я на другой день послал аэроплан в Кизил-Арват. Летчик сбросил несколько бомб на вокзал и затем разбросал записки с моей резолюцией, что это делается по адресу тех неблагодарных, которые нарушили всякие понятия о человечестве.
Бой 3 октября этими событиями еще не кончился.
Общий отход на плоскости прикрывали наши бронепоезда. Один из них, «Партизан», был в голове, в 2 верстах от Кизил-Арватского семафора и наблюдал за противником.
Совершенно неожиданно на него налетела бригада красных оренбургских казаков и лавой в конном строю бросилась на него, окружив его кольцом. Подскакавшие казаки забросали паровоз и вагон ручными гранатами прямо в окна и по колесам. Этот налет конницы красных имел большой успех. Паровоз был подбит, а главный блиндированный вагон из гофрированной полутрубчатой стали, которым может гордиться и современная военная техника, был буквально изуродован. Большинство амбразур исковеркано так, что нельзя было стрелять из орудий и даже пулеметов. Отстреливались вручную, ибо налетевшие оренбуржцы находились в мертвом пространстве, другие били из винтовок.
Все дело было нескольких минут.
Бронепоезд пропадал. Он был один. Задние броневики уже отошли к Дженакиру. Но «Партизан» успел протелеграфировать о помощи. Впереди на единственном пути стояли «Три мушкетера» с длинными пушками, почти незабронированный поезд (построен взамен и в помощь подбитым под Каахка «Трем мушкетерам»). Когда ему было приказано идти, то командир такового заявил протест: «Куда же идти? На верную гибель – «Партизан уже пропал, теперь пропадет и «Три мушкетера», ибо как же пойдут полуоткрытые платформы с длинными морскими пушками вечером против рассыпавшихся 1½ тысячи красных».
Это слышал командир бронепоезда «Гроза», капитан Вихров, стоявший в затылок «Трем мушкетерам» (разъезда не было). Он сказал, чтобы тот немедленно шел, а «Гроза» за ним. Произошел спор. Разгорячившийся Вихров дал пар своей «Грозе», подошел к «Трем мушкетерам» и толкачом повел их вместе с собой к «Партизану», который, таким образом, и был, наконец, выручен. Его заменила «Гроза» и «Корнилов» и разогнали красную конницу.
В темных сумерках доставлен был на станцию «Партизан». Он был помятый, и его пришлось отправить на несколько дней в Джебен на поправку.
После этого возник принципиальный вопрос, как поступать в данных ситуациях. И доложил его мне. Пришлось указать на последнюю страницу Императорского полевого устава, где было написано жирным шрифтом: «Сам погибай, а товарища выручай».
Кизил-Арватская эпоха необыкновенного усиления Закаспийского фронта и крупных его успехов кончилась боем за Кизил-Арват. С Кизил-Арватом мы теряли, если можно так выразиться, государственность Белого дела в Закаспии и Туркестане, даже больше – во всей Центральной Азии. Как Скобелев при завоевании Туркмении базировался на него, так и мы, белые, при защите Центральной Азии от красного угара и англичан опирались на него же. Генерал Деникин опоздал дать нам помощь закончить красный фронт, быть может, во всей России.
Теперь нужно было готовиться взять обратно этот Кизил-Арват у противника. И на это генерал Деникин слал свои уверения и готовые послать средства.
В эти же дни пришли слухи, что командующим всеми войсками в Красном Туркестане назначен Алексей Николаевич Куропаткин. Слух этот был упорный и никем не опровергнут. Неужели судьбе было угодно, чтобы адъютанты восставали против своих начальников: Калашников против меня, а я против Куропаткина?



  Некоммерческий Фонд по увековечению памяти участников Белого Движения ПАМЯТЬ ЧЕСТИ   Некоммерческий Фонд по увековечению памяти
участников Белого Движения
  Телефон: (+7 916) 917-50-64 E-mail: wguard@white-guard.ru
Веб-мастер: intr@nm.ru   Хостинг: МНЭПУ

Каталог Православное Христианство.Ру
УЛИТКА - каталог ресурсов интернет ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ - logoSlovo.RU

Память Чести © 2002-2010 г.

http://www.white-guard.ru/go.php?n=54&id=1317http://www.white-guard.ru/go.php?n=54&id=1317http://www.white-guard.ru/go.php?n=54&id=1317http://www.white-guard.ru/go.php?n=54&id=1317http://www.white-guard.ru/go.php?n=54&id=1317http://www.white-guard.ru/go.php?n=54&id=1317