+ По благословению Предстоятеля РПЦЗ
митрополита Нью-Йоркского
и Восточно-Американского Лавра
 
Навигация:

Новости:

1 марта 2017

Восстановить первый памятник героям Второй Отечественной войны
 
13 февраля 2017

Программа «круглого стола» по истории: «Политическое настоящее и будущее России в проектах и реалиях Великой Российской революции. 1917-1922 гг.».
 
7 февраля 2017

ПРИГЛАШЕНИЕ. 11 февраля помянут офицеров и адмиралов Русского Императорского Флота, погибших в Первую мировую и Революционной смуте
 
9 января 2017

Октябрь 1917 года: уроки для сегодняшнего дня
Владимир Путин огласил текст своего Послания  Федеральному собранию. Несколько тезисов президент посвятил непростой истории России.
 


Объявления:

4 мая 2017

Крестный ход в Мемориальном парке на «Соколе» (Приглашение)
5 мая в 10.00 пройдет Крестный ход в Мемориальном парке на «Соколе», разбитом на территории Братского кладбища героев Первой мировой войны.

 
18 апреля 2016

Научный семинар «Взаимодействие институтов гражданского общества и государства в решении проблем национальной безопасности, обеспечении общественного согласия и
 
14 апреля 2016

Вечер, посвящённый 135-летию со дня рождения Бориса Константиновича Зайцева, в Доме-музее Марины Цветаевой
 
2 ноября 2015

Акция памяти юнкеров и «Бессмертный полк братского кладбища героев Первой мировой войны»
 


Воспоминания

<< Вернуться к списку

Б.Н. Литвинов. Белый Туркестан (продолжение 16)

Продолжение 15 >>

 

45. Коджинский бой


Начиная с 9 августа и до 23 ноября, Закаспийский фронт и фактически, и юридически был под начальством Лазарева и моим.
За это время, как я уже говорил, отход назад прекратился, как по мановению волшебной палочки.
А 10 августа большевикам, собиравшимся сделать очередной удар по нашему расположению, был нанесен серьезный контрудар по линии Бахарден-Термановское. Они присмирели и должны были готовиться наново к нему. Для этого им потребовался целый месяц времени. В течение его они успели совладать с несколькими мелкими восстаниями туркмен и Самаркандской области, заткнуть дыру в Оренбургском направлении, откуда им угрожала Колчаковская армия Белова, и наладить движение по Средне-азиатской железной дороге.
Дело в том, что у красных не было жидкого топлива; оно все было у нас в Красноводске и на Нефтедаг. Запасы дров по красной линии железной дороги были ничтожны; тащить их с гор Ферганы и Зарафшанского округа было глупостью; фруктовых дров Ташкента и Самарканда было мало. Дело доходило до того, что красные стали топить паровозы сушеной рыбой, найденной ими на пристанях Аральского моря и принадлежавшей купцу Сироткину. За этот месяц они кое-как наладили транспорт и стали присылать лучшие свои коммунистические части против нас. Кроме того, Кизил-хан Мервского района и Алаяр-хан Теджено-Серахского организовали за это время крупные конные отряды красных туркмен, способные работать не только в горных районах, где есть вода, но и в степных, безводных, к северу от железнодорожного полотна. Однако, так как на одной коннице, да еще иррегулярной, далеко не уедешь, когда мы, наконец, стали применять глубокое эшелонное расположение, то потребовались и большие количества верблюдов для привозки воды и тяжестей пехотным обходным командам. На сбор этих тысяч верблюдов, большевики употребили значительное количество времени…
Во всяком случае, к 1 сентября они сумели сосредоточить против меня большие силы на всем 100-верстном фронте, а непосредственно против железной дороги сильную ударную группу.
С нашей же стороны это относительное затишье нами было использовано на переорганизацию тыла, пополнение, укомплектование бойцами, лошадьми и вьючными животными и на грандиозную работу технического оснащения фронта при помощи Кизил-Арватских мастерских с их рабочими цехами, рабочими, мастерами и инженерами. Это были наши сильнейшие и вернейшие союзники.
На фронте, к нашему удовольствию, были лишь незначительные столкновения, кончавшиеся в нашу пользу…
Когда я прибыл в Кизил-Арват, то мне стало известно, что там скопилось до 1500 офицеров разных тыловых и иных учреждений в чаянии удрать на «тот берег» Каспия.
Я отдал приказание всем им собраться в парк ремесленного, то есть рабочего собрания, поговорить. Когда я пришел, то увидел целый батальон старых и молодых офицеров всех чинов и многих моих старших и младших сослуживцев. Не мне было говорить речи вообще, тем более былым своим старшим. Поэтому я просто изложил им обстановку безнадежности найти что-нибудь лучшее на том берегу. А здесь, по крайней мере, все они будут среди своих же и в родном краю и, по крайней мере, не получат удара по самолюбию. Все до последнего вступили в строй боевых частей. И только особо престарелые, как полковник Муравьев 65 лет, Степанов 57-ми и т.д., были назначены на тыловые необходимые должности.
И тыл всего Закаспия сократился до состава 400 человек, действительно нужных людей…
Кизил-Арватские мастерские выпускали шестой бронепоезд, точили снаряды, чинили ружья, поправляли автомобили,  даже цементировали стальные легкие щиты для бронеавтомобилей. Наконец, собирали из разных частей аэропланы. И эти аэропланы летали не хуже настоящих «фарманов».
Мне пришлось договориться и с главным политруком левых эсеров, мастеровым, что-то вроде Гедройца, тем самым, который недавно убил офицера только за то, что он – офицер. И притом этот господин не понес ни наказания, ни порицания. И мне пришлось делать вид, что я не знаю о существовании этой гнусности.
За то мне были представлены все силы рабочих – а их был целый батальон, и формировался второй. И когда у Ходжам-кала просочились красные, то я послал туда 2 роты рабочих. И мало того, сам поехал с ними, чтобы подтолкнуть их ретивость, что и было исполнено. К чужой собственности все рабочие организации были необыкновенно строги, в противовес чинам Добрармии, прибывавшим к нам на фронт…
Личный состав был таков.
У Лазарева был начальник штаба капитан генерального штаба Мильхенер (перешел к большевикам в свое время). Дагестанский дивизион – Тутушев (большевик). У меня на фронте начальник Туркестанского отряда полковник Хромых, начальник Закаспийской стрелковой бригады – полковник Фоменко. Мой помощник Евтушевский; начальник штаба генерального штаба полковник Игнатьев, прекрасный офицер генерального штаба и ставший преданным мне человеком. Начальник конницы полковник Клосовский, человек пока неизвестный, но достойный. Начальник артиллерии – генерал Дмитриев, а у меня непосредственно – полковник Цоколаев и полковники Тумновский, Полонский, Корчинский и другие самые блестящие артиллеристы. Бронепоездные дивизионы - Рудольский  и Матаренков. Авиаотряд – самородок, талант, подпоручик Морозов. Командиры полков и батальонов – свои, испытанные боевые начальники; конница, батареи и поезда – то же. Тыл: запасной батальон - доблестный полковник Юлинец (14-го Туркестанского стрелкового полка), начальник Красноводского уезда – полковник Нечаев (19-го Туркестанского стрелкового полка). Организация по личному составу была так закончена, что трудно было чего-либо еще желать. Конные туркменские части были в руках честнейшего генерала Ураз-Сердара, полки в руках хана Иомудского, сына полковника Илмудского, Коч-Кули, Нияз-Кули – людей, достаточно верных; киргизские сотни были крепки, формировались две роты головорезов афганцев. Несколько в стороне держался сам Иомудский со своими иомудами, видимо, желавший сказать свое слово последним.
Туркменское, персидское и киргизское население было на нашей стороне. Русские поселки, как онемеченные - наоборот, все большевики. Среди них ютилась пограничная стража.  Англичане были в Мешхеде…
Мой штаб был в Кизил-Арвате; штаб передового отряда на ст. Кодж. Штаб моей правой конной группы в Кара-кала; средней (кизил-арватские рабочие) – в Ходжам-кала; передовые конные части по линии Тумановское – Ай-дере.
Расположение фронта было таково. Туркестанский отряд в полном составе, с бронепоездом «Корнилов» и батареей Корчинского под общей командой полковника Хромых стоял в районе ст. Кодж. Это были главные силы всего фронта. На них был весь расчет. Они были маневренны и с исключительным подъемом духа. Начальником штаба был у Хромых Евтушевский. В Кизил-Арвате, то есть у меня была Закаспийская бригада Фоменко, совершенно еще не оправившаяся от понесенных неудач и со слабоватым составом нижних чинов. При ней - 2 бронепоезда и мой штаб. Остальные бронепоезда – на охране тыла железной дороги. Мешедский конный отряд в Тумановском; Кизил-Арватские рабочие дружины в Ходжам-кала и Камышлак. В Кара-кала – туркменская конница. Дагестанцы – в тылу Кизил-Арвата.
1 и 2 сентября на фронте прошло сравнительно спокойно. Дежурная разведка, то есть легкий блиндированный паровоз с одним пулеметным вагоном, исправно служила связью на железной дороге.
Около 2 часов 3 сентября неожиданно прервалась телеграфная и телефонная связь у меня с Хромых. Сначала этому не придали значения. Послали команду связи и «разведку». В это время послышались взрывы у моста посередине между Коджем и Кизил-Арватом на 10 верст. Там стоял караул для охраны моста и железнодорожной линии. «Разведка» была встречена огнем значительной группы красных, захватившей мост и ставшей заслоном между мной и Хромых. В то же время большие силы красных атаковали с фронта Коджинскую группу, а затем появились их главные обходные колонны со стороны степи, с севера, шедшие еще со станции Арчман. Вскоре Коджинский передовой отряд Хромых, то есть все главнейшие боевые силы фронта, были в полном окружении и должен был драться на четыре фронта без связи со мной. Красные выставили артиллерию не только с фронта со стороны Бами, но и втащили ее на горы и оттуда поражали Кодж.
Атака была, несомненно, неожиданная. И ночной подход неприятеля был произведен им блестяще, так же, как и работа заслона, отделившего меня от окруженного Коджа.
«Корнилов» сразу же стал носиться по железнодорожному полотну то в сторону Бами, то в сторону Кизил-Арвата. Мосты горели. Батарея Корчинского стала против Балтийского фронта. Для Коджинцев бой принял сразу тяжелые формы – артиллерия красных простреливала их насквозь. Командующие вершины хребта были в руках красных.
Около 7 часов утра я уяснил себе обстановку так. Коджинская группа окружена; против меня, между мной и ней и много у моста на железной дороге, красные выставили заслон, с которым я должен сначала справиться; железнодорожный путь порван; на севере «в песках» определилась новая колонна красных, идущая обходом и против Кизил-Арвата; в Ходжам-Каминской и Кара-Калинской группах незначительный нажим. Поэтому до выяснения всей обстановки и намерений красной обходной колонны, я не могу идти на помощь Коджу. Тем более, что пока там должны еще быть силы сопротивления.
В 7½ часа утра я послал туда аэроплан (Морозова) с запиской держаться, и что я приду. Получил ответ, что держатся, но тяжело.
Я стоял на высоком виадук-мосте, идущем над зданием железнодорожной станции, и наблюдал. Обходная дальняя колонна против меня была мне видна – она медленно приближалась. В 8 часов утра я приказал Фоменко быть готовым выступить с Закаспийской бригадой наперерез этой колонне и дать ей бой. А сам с бронепоездами и командами, до моей штабной включительно, иду на заслон у горящего моста и атакую его. В 10 часов обходная красная «Кизил-Арватская» колонна поворачивает назад. Я удерживаю Фоменко от дальнейшего выступления против нее и присоединяю ее к себе. В 11 часов утра вновь посылаю летчика в Кодж с запиской, чтобы держались. Летчик привез записку Хромых, что пока еще держатся, но просят срочной помощи; он сам ранен.
В 12 часов дня приказал Фоменко садиться в поезд и под моим начальством атаковать заслон. Сам сел со своим штабом и 2 ротами сборных команд в бронепоезд и двинулся на заслон. За себя оставил Игнатьева. Приказал конным группам Кара-кала и Тумановского перейти в наступление. Кизил-Арватцам в Ходжам-кала и Камышлах – поддержать Тумановскую группу.
В 2 часа дня получил последние сведения, что Кодж едва держится и просит срочнейшей помощи или разрешения пробиваться на меня. Я ответил, что я уже иду.
Группа красного заслона была мною сброшена сравнительно легко. Но дальше красные стали бить меня фланговым огнем справа и спереди с гор, где у них стояла артиллерия. К 5 часам дня я атаковал тыл красных, окруживших Хромых с моей Кизил-Арватской стороны. Они оказались здесь между двух огней и скоро, не выдержав, стали поспешно уходить в степь. Их артиллерия в горах осталась в наших руках. Сзади меня разворачивались широким фронтом эшелоны Фоменко. Но надо было спешить. И я с командой штаба и сборными ротами атаковал дальше один, боясь за судьбу коджинцев.
Но коджинцы к этому моменту сами нажали с «Корниловым» именно в направлении моего удара. И тут картина отхода красных стала стихийной. Все бросилось в пески, колонны смешивались одна с другой, бросались на огромные верблюжьи транспорты с водой и в полном хаосе попадали под расстрел и «Корнилова», и артиллерии, и стрелков. Наконец, красные отхлынули по всему фронту; только восточная их группа стала отходить на Бами, а остальное бросилось тысячами в безводную степь.
Когда моя атакующая группа ворвалась на позицию коджинцев (не без опаски, что наши могут смешать нас с красными), то увидел горящий деревянный мост и из-под него вылезающих с револьверами в руках закоптелых и грязных моих друзей – Садовского, Соломина и других. Везде горела трава, какая-то вата, шпалы. Спускалась черная ночь.
Преследовали бегущих только огнем. Пленных не брали. Сколько погибло этих безумцев в этой бойне, сколько их погибло в безводной степи – трудно сказать. Но кроме незначительной группы их, ушедшей на Бами, от красного Туркестанского фронта ничего не осталось. Сотни, а может быть тысячи верблюдов погибли от наших пуль. Эти кроткие животные долго еще стояли и лежали ранеными по огромной степи в райском Коджа. И долго наши бойцы ходили между ними и развязывали спутанные веревками ноги.
Героический Коджинский передовой отряд вынес почти всю тяжесть боя. Героем его был, конечно, он; а из него – его начальник полковник Хромых; раненый в ногу, лежа в товарном вагоне, он продолжал руководить боем сурово и разумно. Один раз только он усомнился. Около 3 часов дня, не видя действительной от меня помощи и видя особый последний напор красных, он написал записку с приказом об очищении восточной части позиции и подходе всех бойцов к западной ее части с целью пробиваться ко мне. Он передал эту записку Евтушевскому для распубликования. А Евтушевский, выйдя из вагона и прочитав все, положил ее в карман и крикнул: «Начальник передового отряда приказал перейти в общее наступление, каждый фас против себя, так как подходит помощь».
Здесь, под описанным выше мостом, в рукопашной схватке с группой Садовского и Соломина погиб главный красный комиссар Лобачев. С него сняли и приказ о наступлении на Кодж и Кизил-Арват и тотчас же представили мне…
Таким образом, мы узнали, что меня атаковал отряд силою в 3600 штыков пехоты при 54 пулеметах и 10 орудиях, при 4000 сабель и 1000 саперов, всего около 9-10 тысяч человек. По тогдашним возможностям бросить на участок боя в 4-5 верст 10-тысячную массу было случаем исключительного напора.
Им я противопоставил в этой же полосе атаки группу в 3-4 тысячи человек. И я выиграл ставку, благодаря не только превосходной доблести войск Туркестанского отряда и других, бывших в передовом отряде, но и принятой мною системе борьбы, то есть глубокого эшелонного расположения, опирающегося на работу железной дороги с бронепоездами, как подвижными фортами. Эту систему я развил до выведения в степных пространствах рельсовых путей для бронепоездов. И этим я парализовал решающее превосходство вдесятеро сильнейшей и лучшей, нежели у меня, конницы противника.
Поэтому моя дружба с Кизил-Арватскими эсерами, кроме их политической и обывательской честности, базировалась еще и на практических выгодах и для них, и для общего дела.

46


Ночью приехал ко мне в Ходж Лазарев и предложил немедленно перейти в общее наступление и взять Асхабад.
Фронт красных был совершенно прорван, и идти было можно, если бы были еще хоть 2 таких батальона, как в Туркестанских полках. Я вспомнил Каахку, Лазарева, Ваньку Золотой Зуб, Калашникова, англичан и красных, прошедших у них на глазах по нейтральной персидской территории к нам в тыл; Карахан; вспомнил Душак, где лазаревская конница бросилась на мою батарею; Тутушева, уже пришедшего и сейчас за мой правый тыл – и решил, что второго Каахка я не допущу.
А потому доложил Лазареву, что взять Бами и Асхабад можно, но, как мы их удержим, когда у меня не хватит войск для простой полицейской службы в захватываемых станциях и городах. А, кроме того, что скажет население края, которое мы бросаем четвертый раз в пасть красных?
Лазарев меня понял и не настаивал. Но было решено срочнейшее просить у Деникина своих частей для развития удара во всероссийском масштабе с целью не только освобождения Туркестана, но и выхода на Урал и в Сибирь.
Добрармии представлялся случай в 2-3 месяца покончить с большевизмом простейшим способом.
Деникинский штаб заволновался. Было сообщено, что Закаспий будет поддержан в широком масштабе и в кратчайшее время.
Но пока что на деле было совсем другое.
На следующие дни 4-8 сентября я перешел в наступление в направлении Бами. Было захвачено несколько позиций, но на том я и остановился по изложенным выше причинам – немало недоверия и к намерениям Лазарева - Тутушева…
Я дальше идти наотрез отказался, пока не придут с того берега достаточные и, главное, надежные подкрепления. Время на это есть – 3-4 недели.
Вместо раненого Хромых по старшинству передовой отряд принял полковник Клосовский (Былим). Я хотел назначить Евтушевского, но тот заболел желтухой на почве употребления баранины (мяса не было), ибо Клосовский был почтенный человек, но типичный юнкер Николаевского кавалерийского училища с «кавалерийским цуком».
47. Профессор Фальборк
Весьма скоро после боя под Коджем приехал ко мне по поручению генерала Деникина профессор Фальборк. С ним прибыл и генерал-майор Николаев, молоденький 25-летний юноша.
Профессора я никогда не знал и не знал, что он является одним из прямых советников генерала Деникина. Познакомились. Он объяснил мне, что приехал сюда по приказанию Главнокомандующего ознакомиться с положением на фронте для доклада ему.
Устав уже за Великую войну от наездов всяких знаменитостей во вверенный мне тогда отряд, я сказал профессору, что весь фронт к его услугам, но, так как у меня много работы, то я прошу его извинить меня, но пусть он осматривает без меня, где и что хочет, сговорившись с моим начальником штаба. И тут же передал его лично Алексею Никитичу Игнатьеву.
Фальборк остался этим очень доволен и уехал в передовые части. Дня через четыре он зашел опять ко мне. В восторженных выражениях говорил мне обо всем, что он видел на фронте. И, в конце концов, сказал:
- А ведь я пришел к вам и еще с одной вещью: извиниться перед вами!
- Да в чем, профессор? Ведь мы друг друга видим впервые, - удивился я.
- В том, что я очень виноват перед вами: я не сказал вам, с какой миссией я прислан сюда генералом Деникиным. Я приехал сюда, чтобы, по его поручению, произвести следствие о вас – не намерены ли вы после того, как овладеете Туркестаном, уйти от него, Деникина, и подчиниться Колчаку… Но я увидел на вашем фронте то, о чем только можно мечтать! Вы – это маленькая Россия. Как мне сейчас стыдно перед вами и за себя, и за всех нас…
Я слушал профессора в полном удивлении. Так вот оно что! Вот почему Коджинский погром большевиков не используется в общерусских интересах. Вместо войск посылают следователей. Я долго не мог найтись, что сказать, ибо мое представление о главнокомандующем переворачивалось. Теперь он представлялся таким маленьким-маленьким.
- Но теперь вы, профессор, видите настоящую картину, что мы представляем из себя и «скоро ли я завоюю Туркестан», - сказал, наконец, я. – Ну а теперь благоволите доложить Главнокомандующему, что если бы даже и так, если бы я, «завоевав Туркестан», действительно подчинился бы Колчаку, так разве это мое подчинение может быть вменено в преступление, когда сам Главнокомандующий генерал Деникин подчинился ему?!
- Верно, верно, - воскликнул профессор, - я именно так и доложу  доказательство этого моего доклада Вы будете иметь у себя.
Мы расстались искренними друзьями. И я, несомненно, приобрел вернейшего друга, человека, который, наконец, понял, что есть же люди и организации в Белой России, которые не лукавят, не лгут, а просто делают по совести русское дело.
Недели через три я получил из Таганрога от Фальборка увесистый пакет с письмом. В пакете был один экземпляр доклада Фальборка Деникину о виденном у меня, по пунктам и по форме, как в былое время писались губернаторами всеподданнейшие годовые доклады. В этом докладе по пунктам обрисована в весьма положительных тонах наша работа; а последний пункт повторяет ту мою фразу, которую я сказал профессору обо мне, Деникине и Колчаке. И против этого пункта, красными чернилами написано: «Согласен. Деникин».
Так благородная простая солдатская душа Деникина металась из стороны в сторону под влиянием окружающих…
Наконец-то генерал Деникин увидел, кто его верные помощники. Но войск в развитие удара мне все же не послал – все что-то медлили, а время уходило. Армия Белова разваливалась, в Туркестан пробиться она не сумела. Оренбургский фронт мог лопнуть. И тогда красные могли оправиться и заткнуть проделанную нами  брешь.
Во всяком случае, новая эра в крае и новое, правильное понимание меня у Главнокомандующего могли совершить перемену, пожалуй, и во всероссийском масштабе. Но нужно было переменить многих лиц. А лица в Добрармии были разные. Почему перейду на мое знакомство с генералом Николаевым.
Генерал Николаев явился мне в штабном вагоне и заявил, что приехал сюда по приказанию Главнокомандующего сформировать 40-тысячный корпус конницы из бухарцев.
- Ну, что ж, формируйте, - выслушав его, сказал я. Николаев исчез.
Через 2-3 дня он пришел опять ко мне.
- Давайте мне бухарцев для формирований, - заявил он мне.
- Каких? У меня их нет, - ответил я.
- А где же они?
- В Бухаре.
- А где Бухара?
- За 700 верст от нас через большевиков.
- Так, значит, тут никого нет?! А что же я буду делать?
- То, что вам приказано, Ваше Превосходительство, - ответил я.
Ну дайте мне что-нибудь сделать, - стал просить юноша.
- Это другое дело. Но, право же, у меня нет никаких для вас должностей, - искренне сказал я, всматриваясь в особого покроя красные штаны генерала. Посредине ляжек спереди у него были нашиты какие-то карманы, с одной золотой пуговицей каждый.
- А это что такое у вас, Ваше Превосходительство за форма, - указал я генералу на его карманы.
- А это наши шкуринские карманы! Я – шкуринец, - ответил тот.
Убедившись, что у меня нет ни 40 тысяч бухарцев и никакого для него дела, генерал Николаев на прощание со мной встал в красивую позу («руки в боки»), и сказал:
- А правда, каких красивых генералов присылает вам Добрармия.
- Да, сказал я. – И мы больше не виделись.
Трудновато было насаждать в Туркестане идею поклонения Добрармии. Но, несмотря на все это, она росла. Гримасы Доброволии отсекались, и от меня ожидалось положительное действо, ради чего закрывались глаза и на горькую истину.

Редакция сайта «Память чести» продолжает публикацию фрагментов из воспоминаний генерала Б.Н. Литвинова «Белый Туркестан». В ближайшее время публикация будет завершена. После этого читателям будет дана краткая характеристика опубликованного источника, его особенностей, степени достоверности и объективности. Следует отметить, что еще в начале публикации (июль 2014 года) была дана обобщенная характеристика воспоминаний, как уникального свидетельства непосредственного участника событий, со всеми присущими для данного рода документов достоинствами и недостатками.



  Некоммерческий Фонд по увековечению памяти участников Белого Движения ПАМЯТЬ ЧЕСТИ   Некоммерческий Фонд по увековечению памяти
участников Белого Движения
  Телефон: (+7 916) 917-50-64 E-mail: wguard@white-guard.ru
Веб-мастер: intr@nm.ru   Хостинг: МНЭПУ

Каталог Православное Христианство.Ру
УЛИТКА - каталог ресурсов интернет ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ - logoSlovo.RU

Память Чести © 2002-2010 г.

http://www.white-guard.ru/go.php?n=54&id=1315http://www.white-guard.ru/go.php?n=54&id=1315http://www.white-guard.ru/go.php?n=54&id=1315http://www.white-guard.ru/go.php?n=54&id=1315http://www.white-guard.ru/go.php?n=54&id=1315http://www.white-guard.ru/go.php?n=54&id=1315